«НЕОКОНЧЕННАЯ ПОЭМА О ТАЗИТЕ» недописана Пушк. и не имеет в рукописях заглавия. Начата Пушк., по-видимому, вскоре после возвращения его из «путешествия в Арзрум» — т. е. осенью 1829 г., но в самом начале брошена.
К этому времени относится общий план поэмы и начало ее, написанное хореическим размером. Около 1833 года Пушк. вернулся к поэме и написал начерно около 300 стихов, но также не докончил, выполнив намеченную им программу поэмы почти на две трети. Далее он переписал набело (местами доработав) этот черновик, кончая пунктом 8 (Сватовство Тазита).
В первый раз напечатана поэма была после смерти Пушк. в «Современнике» 1837 г., книга III, с рядом ошибок и под произвольным заглавием «Галуб». Вторая кавказская поэма Пушк. теснейшим образом связана с его вторым путешествием на Кавказ в 1829 г. В путевых записках и воспоминаниях поэта («Путешествие в Арзрум») зафиксированы и некоторые впечатления, использованные в поэме (похороны в осетинском ауле, в I гл.) и те размышления политического и исторического характера (о приобщении черкесов к европейской культуре), которые легли в основу идейного замысла произведения. «Черкесы нас ненавидят, пишет Пушк., мы вытеснили их из привольных пастбищ, аулы их разорены, целые племена уничтожены...
Почти нет никакого способа их усмирить, пока их не обезоружат, как обезоружили крымских татар, что чрезвычайно трудно исполнить по причине господствующих между ними наследственных распрей и мщения крови» (т. е. так называемого обычая «кровной мести»). Стоя на точке зрения российской государственности, Пушк. предлагает троякие меры «укрощения» черкесов: организацию экономической связи с ними, культурно-бытовое воздействие и христианскую пропаганду. «Должно... надеяться, что приобретение Восточного края Черного моря, отрезав черкесов от торговли с Турцией, принудит их с нами сблизиться. Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению; самовар был бы важным нововведением. Есть, наконец, средство более сильное, более нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание евангелия... Кавказ ожидает христианских миссионеров». Повесть о юном черкесе, воспитанном в созерцательно-христианском духе, нарушающем самые священные обычаи и законы
сурового и дикого народа, является как будто попыткой развернуть в живом действии, иллюстрировать приведенный тезис.
Хотя поэма не окончена, но можно видеть, как ярко показано то жестокое сопротивление, которое противопоставляет горская среда евангельским идеям в лице их носителя Тазита — «черкеса-христианина». Столкновение христианства (этого якобы «более сильного, более нравственного» средства) с традиционным духом черкесского народа протекает в поэме в порядке тяжелого морально-бытового конфликта и (судя по ее программе) должно получить трагическое разрешение. Так, в Пушк. художник-реалист вступает в противоречие с мыслителем и политиком. В поэме о Тазите Пушк. воспроизвел ряд бытовых черт жизни горцев Кавказа, использовав частью непосредственное наблюдение во время путешествия, а частью, по-видимому, заимствованные из литературы о Кавказе (напр. «Memoires» графа Сегюра, «Путешествие графа И. Потоцкого»). Живя в Тифлисе, Пушк., вероятно, читал и «Тифлисские Ведомости», где печатались статьи о быте горцев Кавказа. Редактор этой газеты Санковский, по словам Пушк., рассказывал ему «много любопытного о здешнем крае».
В том же 1829 г. в № 22 «Тифлисских Ведомостей» была помещена статья поручика Новицкого «Географическо-статистическое обозрение земли, населенной народом Адехе», откуда, возможно, Пушк. взял свое название — «адехи» (см.). Помимо уже упомянутого описания обряда похорон, в поэме использован распространенный обычай князей и узденей горцев отдавать детей на воспитание в чужую семью (так называемое «аталычество»), описаны забавы молодежи, вкраплен ряд мелких, но характерных деталей горского быта; причем в отличие от «Кавказского пленника», где описание черкесов мало связано с сюжетом поэмы, hors d oeuvre, по выражению самого Пушк., здесь эти описания мастерски вплетены в сюжетную ткань произведения и не могут быть отделены от нее.
С поэмой связано одно недоразумение, только теперь распутанное. Печатая после смерти Пушк., в 1837 г., с его рукописи поэму, редакция «Современника» неверно разобрала имя старика — отца героя и вместо пушкинского «Гасуб» (довольно ясно написанного) напечатала везде «Галуб». Это же искаженное имя (к тому же не героя, а отца его) было поставлено в качестве заглавия поэмы. Все последующие издания, гипнотизированные традиционным, привычным именем «Галуб», не замечали этой явной ошибки, и только в Полном собрании сочинений (ГИХЛ, М.-Л., 1931) впервые в имени старика восстановлено пушкинское написание «Гасуб», и вместо неудачного заглавия («Галуб») дано условное обозначение: «Неоконченная поэма о Тазите».